Сегодня мы располагаем множеством классических произведений, созданных Руми, Саади, Хафизом и другими авторами. Поколения учителей, мудрецов, ученых, святых и просветленных оставили после себя великое множество книг, среди которых Коран – наивысшее творение.
Послание Ислама, как для самого Ислама, так и для Суфизма, служит важнейшим инструментом. Смысл этого послания заключен не только в том, что оно сообщает, но и в том, чем оно, по сути, является. В то время как, для христиан в фокусе их медитаций находится Иисус – Богочеловек, для мусульман ту же роль выполняет Коран – Божественное Слово. А так как Бог – безграничен, то и смыслам в Коране нет числа.
В то же время, уже сама эта бесконечность смысловых реалий повергает ум в смятение. Даже сочинения Руми, исходящие от человека, превзошедшего пределы самореализации, преисполнены таинственности и двусмысленным подтекстом, проникнуть в который непосвященным не представляется возможным.
Таким образом, книги (в особенности для не-мусульман) могут стать, скорее, препятствием, а не вратами Истины. К тому же, путей и методов изучения, развития, разных видов медитаций существует великое множество. Что же касается ловушек, которые подстерегают неподготовленных людей, то их просто не счесть. Это и соблазны кратчайших путей, и псевдо-награды и ложные версии вожделенного опыта.
Как же в такой запутанной, сложной ситуации можно найти свой путь? Как можно даже просто определить каким должен быть этот путь? Как расшифровать коды, скрытые в произведениях великих мастеров? Как человеку подготовиться к ошеломляющим экстатическим переживаниям и правильно понять их, когда они произойдут с ним? И как вообще человек, который на самом деле не знает ни себя, ни свою цель, может сделать правильный выбор в этом бесконечном океане возможных методов, дисциплин и техник?
Ибн эль-Араби написал: «Учитель – это тот, кто слышит тебя и затем снимает с тебя пелену, чтобы ты мог увидеть себя самого». А вот слова Руми: «Душа получает это знание непосредственно от другой души, не из книг и не из языка». Чему человек должен на самом деле обучиться, так это не знанию, а средствам его приобретения. Он должен развить в себе внутреннюю способность, что, скорее всего, похоже не на изучение языка, а на развитие речи. Ребенок окружен людьми, которые давно уже научились разговаривать, и эта способность присуща ему так же, но еще не получила должного развития. Изо дня в день, поощряемый родителями, их любовью, терпением и воспитательными трюками, он борется, чтобы достичь той части себя, где обитает эта способность. Он шевелит губами, пускает пузыри, жестикулирует, издает нечленораздельные звуки, и вот, однажды, произносит свое первое слово. Это его первая победа, теперь он на пути к тому, чтобы присоединиться к элите взрослых, которые овладели этой формой коммуникации и могут общаться друг с другом.
При этом интеллект вообще не был задействован в обучении, скорее на ребенка воздействовали с помощью мягких уговоров, побуждений, его склоняли, поощряли наградами, пока он сам не раскрыл в себе способность, которая приблизила его на один шаг к тому, чтобы наконец повзрослеть. Он увидел свои возможности, наблюдая тех, кто находился на более высокой ступени развития. В стремлении быть как они, он получил от них помощь. Более же всего успеху данного предприятия способствовало его и взрослых непреодолимое желание, чтобы он овладел речью, а убежденность, что в этом состоит часть его человеческого предназначения была ему в этом опорой.
Ребенок сделал то, что должен был сделать, а взрослые ему в этом помогли, и такое обоюдное действие с его и их стороны было продиктовано сущностной необходимостью. Таким образом, была создана благоприятная среда, в которой его старания научиться и их воспитательная стратегия совместились и достигли цели. Обе стороны приняли участие в драме с предрешенной благополучной развязкой.
Ребенок победил, и это была не только его личная победа, но и победа всего человечества в продолжающейся драме человеческого существования. Точно так же, и поражение ребенка было бы шагом назад для человечества в целом.
Этот элемент взаимоотношений ребенка и взрослых никогда не выражается в словах и, скорее всего, даже не осознается. Но именно благодаря описанному фактору, осознается он или нет, усилия взрослых и борьба ребенка приобрели характер насущной необходимости, которой не было бы в ином случае. Таким образом, состоялась прямая передача самой сути рода человеческого, был напрямую передан смысл того, что значит быть человеком, и в этом процессе борьба ребенка за овладение человеческой речью была функциональной частью этой передачи. В основном именно на этом уровне осуществляется процесс обучения Мастером своего ученика. Душа получает от другой души… прямая передача, лишенная посредников.
Ум взрослого человека, загруженный, к счастью или несчастью, всевозможными вещами, не столь открыт, как у ребенка. Мы «знаем» многое из того что есть в окружающем мире прежде, чем можем это увидеть и по-настоящему осознать. Оно входит в наше понимание в заранее упакованной форме и снабжено готовыми ярлыками.
Как открыть все эти пакеты и попробовать на вкус их содержимое, по-настоящему восприняв таящуюся за ярлыками истину? Факт состоит в том, что мы не в состоянии этого сделать. Мы надежно скрыты от самих себя и не способны что-либо изменить даже тогда, когда пытаемся выяснить, кто мы такие в реальном смысле, потому что недостатки, которые мы пытаемся в себе выявить, чтобы от них избавиться, срослись с самим нашим восприятием, посредством которого мы пытаемся их обнаружить. Это подобно тому как пытаться увидеть красный цвет, вооружившись очками с красным фильтром. До тех пор пока этот фильтр не снят, нам не увидеть искомого. Задача учителя не в том, чтобы удалить этот фильтр, но в том, чтобы привести нас к полному осознанию фильтра, настолько полному, что мы сами сможем от него избавиться.
Именно поэтому профессор Шуштери в своей книге «Общий обзор исламской культуры» предупреждает нас: «Выбрать учителя и последовать за ним – важнейшая обязанность каждого суфия. Плохой или несовершенный учитель может ввергнуть ученика в пучину зла или бросить его на полпути в полном замешательстве. Посему искатель должен посвятить все свои интеллектуальные способности и иные человеческие дарования поиску подлинного учителя и, найдя такого человека, подчиниться его руководству». В то же время, необходимо понять, что именование «подлинный руководитель» не вполне раскрывает требования, предъявляемые к учителю, потому что тот, кто является руководителем для одного человека, может оказаться тираном для другого и глупцом для третьего. Искатель должен найти исключительно своего руководителя – правильного человека, который сможет учить именно того, кто находится в нужде. На этом уровне невозможно войти в отношения с просто случайным человеком, какова бы ни была его квалификация. Прежде чем доверить себя и свою судьбу другому человеку, мы должны «почувствовать правильность» этого шага.
Но даже и тогда, как нам приступить к избранию своего руководителя? Руми сказал: «Не смотри на его внешность и цвет, смотри на цель и намерение». Но ведь и этот ответ может вызвать массу вопросов, т.к. новичок по природе вещей не обладает пока соответствующими критериями для того, чтобы судить о таких вещах. Все же он находится на пороге принятия важнейшего решения и готов совершить акт самоотдачи, плодами которого ему, возможно, предстоит жить многие годы. Ситуация осложняется еще и тем фактом, что собственная искренность искателя способна извлечь соответствующую (его нуждам) истину и получить необходимый толчок для дальнейшего развития даже из взаимоотношений с отъявленным шарлатаном. Как бы то ни было, следующие характеристики учителя могут послужить ему предупреждением: самозваный учитель (а утверждение, что такие существуют, уже само по себе должно насторожить искателя) будет иногда намекать или даже настаивать, что обладает высшим знанием, достиг высокого уровня развития, и в этих его заявлениях будет слышаться основной лейтмотив – развеять сомнения своего подопечного. Настойчивые утверждения такого рода со стороны учителя могут какое-то время воодушевлять ученика и наполнять его энтузиазмом. И все же, даже новичок вполне способен задаться вопросом: «Какова реальная ценность и цель подобных заявлений учителя?». С другой стороны, учитель может всячески ублажать ученика, расхваливать его духовные дарования и тому подобное. Новичок и в этом случае вполне в состоянии задаться вопросом: «Какая для меня ценность в том, что он меня всецело принимает?». Может иметь место и нечто противоположное, когда псевдоучитель принижает ученика, намекая, как мало тот значит, сколь незначителен его потенциал для развития, и, в то же время, покровительственно принимает его в свой круг. Новичок должен помнить, что истинный руководитель никогда не будет тратить свое время на тех, кому он не в состоянии помочь, так же как и для ученика будет совершенно бесполезен учитель, который ничего для него сделать не в силах. Можно даже сказать, что подлинность учителя определяется не тем, сколько у него учеников, а тем, скольких он отсылает от себя прочь.
Немаловажным также является и вопрос авторитетности (учителя). Каждый подлинный руководитель прошел особую подготовку, за ним стоит цепь Учителей прошлого, действующая из поколение в поколение на протяжении многих веков, кроме того, он, возможно, связан с Суфийской Традицией семейными узами.
Временами, сталкиваясь с той или иной формой оголтелого противодействия (своей миссии), учитель может апеллировать ко всему этому для того, чтобы придать весомость своим предписаниям или предостережениям. Но для него самого, подобного рода позаимствованный авторитет, мало что значит, и он никогда не позволит, чтобы его учение на нем зиждилось. Он делает то, что он делает потому, что он – тот, кто он есть. В противоположность этому, неуверенный в себе учитель, чтобы доказать свою ценность, будет часто ссылаться на свое происхождение, что и выдаст его с головой, как неполноценного человека. Авторитет такого учителя исходит не от его внутренней реальности, но похищен им у прошлого. Особое внутреннее качество, буквально пронизывающее все существо учителя, качество, свидетельствующее о его авторитете и, одновременно, составляющее основу той единственной авторитетности, в которой он нуждается, может, порой, ощущаться учеником. Не обладая таковым свойством, сверх-амбициозный наставник может попытаться скрыть свою несостоятельность за фасадом обещания наделить ученика знанием, которым он один владеет. Иными словами, такой человек, чаще всего, предстает в обличии мага, предлагающего своим подопечным чудотворные силы и удивительные способности.
Возможен и другой вариант псевдо-учителя: чтобы скрыть отсутствие какой бы то ни было реальной основы его авторитетности, он будет прибегать к репрессивным методам, заменяя благосклонность тиранией. Такой человек навсегда привяжет к себе своих учеников, чтобы всю жизнь держать их в своем подчинении, иначе говоря, затормозит их развитие на уровне зависимости.
«Подлинный руководитель» ведет себя совсем по-другому. Он постарается сам стать способом, посредством которого знание сможет развиться в ученике. Он не просто будет претендовать на обладание некой системой знания как такового, но, скорее, продемонстрирует особое состояние бытия, которое ученик со временем тоже сможет обрести. Прогресс ученика никогда не будет представляться ему как угроза его интересам, потому как он будет совершенно ясно осознавать, что только когда проводник и ведомый оказываются в одном и том же духовном измерении, успешность его работы получает явное подтверждение.
И все же, даже имея под рукой все вышеприведенные обобщенные ориентиры, призванные помочь в поисках подлинного учителя, с первого взгляда становится понятно, что всего этого будет недостаточно для того, чтобы выбрать «правильного человека». Поэтому для того, чтобы сделать правильный выбор, будущий ученик будет вынужден прибегнуть к методам, несколько отличающимся от обычных. Иными словами, когда «правильный учитель» ему повстречается, он «узнает» его, но не в результате логического процесса, а как-то по-другому. Фактически, он испытает нечто вроде «влюбленности». Он ощутит столь сильную взаимную симпатию к этому человеку, что никакие другие рекомендации ему не понадобятся. Вспомним, как Руми всецело, без оглядки, отдался на волю Шамсуддина Табризского, тогда как для всех окружающих его поведение казалось совершенно несуразным, абсурдным, даже безумным.
Такой уровень симпатии, «со-чувствования» сущностно необходим, потому что, какими бы формальными атрибутами не характеризовались отношения учителя и ученика, их суть – совершенная гибкость и жизненность. Процесс инструктажа в каждом индивидуальном случае уникален, как бы он не походил на инструктаж других учеников, так как он формируется как результат личных взаимоотношений учителя и ученика. Такой ситуации, когда учитель просто руководил бы группой учеников, не существует, скорее, его окружают избранные индивидуумы, с каждым из которых он находится в особых уникальных отношениях. Даже когда кажется, что мастер обращается ко всей группе, он учитывает, какой эффект его слова оказывают на каждого отдельного индивида. В конце концов, мастер – это человек, прошедший до конца путь, который стремится пройти неофит. Он не только знает то, что хочет знать неофит, он уже тот, кем неофит хочет стать. Соответственно, человек, принятый в обучение, не в состоянии оценить слова и действия своего наставника, он должен просто ему верить. На практике это означает следующее: он должен полностью принять в качестве несомненного факта, что его учитель лучше, чем он знает, что ему (ученику) следует делать, с какой скоростью продвигаться вперед, какие упражнения выполнять и какая дисциплина ему необходима.
Если человек не может этого принять, ему нет никакого смысла сидеть у ног учителя. Он, в этом случае, отвергает то, единственно ценное, что учитель может предложить. Теории, аргументы, диссертации – все это можно найти в книгах, совсем другое дело – живое воздействие одного человека на другого. Именно подобное признание учителя всеведущим, разумеется, только в том, что касается духовного развития, формирует основу необходимого шага – покориться своему учителю. По этой причине ученик – скорее послушник, нежели студент.
Таким образом, поскольку ученик не в состоянии предугадать, какими методами учитель воспользуется для того, чтобы изменить его, но знает только, что методы эти будут, так сказать, тотальными, затрагивающими все аспекты его существа, он должен осмелиться выбрать себе учителя по вдохновенному указанию. Иными словами, в вопросе такого выбора необходимо положиться на свою интуицию. Поэтому первый и важнейший урок искателя состоит в том, чтобы искать истину в самом себе. Ему предстоит как бы восстановить общение с внутренним голосом, обрести уверенность, исходящую из его внутреннего мира и развиваться в этом направлении. Именно это всегда и было секретом его человечности, которую совместными усилиями извратили разум и инстинкт. Если, вступив на путь, он в качестве своей первостепенной задачи вознамерится открыть для себя не то, что он изучает, а как он это изучает, то он должен будет в первую очередь начать осознавать свои собственные реакции, слушать свой внутренний голос и в этом русле определиться со своим важнейшим выбором: кто должен им руководить.
На первом этапе функция учителя состоит в том, чтобы изменить мыслительные и соответственно поведенческие модели (паттерны) ученика. Если ум ученика работает неким неизменным образом, находясь во власти предубеждений и автоматических реакций, которые сам человек возможно даже не осознает, то это становится завесой между учеником и реальностью учителя или деятельностью учения. Для того чтобы ум, интеллект стал каналом учения, его необходимо сделать осведомленным, осознающим, тогда ему удастся схватить многомерность истины, прицепиться к сложным хитросплетениям смысла. Различные компоненты того, что воспримет ум, начнут взаимодействовать друг с другом (влиять друг на друга), изменяя восприятие и ломая застывшие жесткие лекала изученной логики.
Изучая многие вещи в основном через книги, мы вынуждены (обусловлены) мыслить последовательно, такое мышление обозначается нами как рациональное. Это приводит к тому, что мы определяем существование и все, что его составляет по принципу словаря.
Подобный изъян плодит дефиниции, которым присуща такая степень определенности, что уже сама их точность выхолащивает слово, лишая его резонансного эффекта. На самом деле каждое слово излучает комплексные серии отражений, отголосков, подобно тому, как нити смыслов притягиваются от одного факта к другому, обнаруживая бессмысленность всей нашей картезианской (декартовской) ясности. Язык логики, как и язык словарей, и математические конструкции приводит нас к одной из разновидностей истины, к истине специфического характера, истине сингулярной. Она достигается методом исключения альтернатив. Тот факт, что мы, таким образом, упрощаем мир, никак не означает, что мир в такой же степени прост. Так же, как тот факт, что мы именно таким образом научились понимать мир, еще не значит, что понять мир можно только так, а не иначе. И это также не значит, что мир, понимаемый таким способом, представляет собой единственный мир, доступный нашему пониманию. Мы творим то, о чем нас осведомляет (по крайней мере, в некоторой степени) чувство, служащее нам средством постижения. Если собаке показать философскую книгу, она воспользуется своим носом, чтобы определить, что это такое.
В ее распоряжении будет ряд категорий: съедобное/несъедобное, собака/не собака и т.д. Это и будет ее критерием для оценки данных, полученных из запаха – основного носителя информации для собаки. Соответственно, она очень быстро потеряет интерес к книге. Это произойдет не в результате того, что ее обоняние не совершенно или дефектно, а потому что собачьи способности, инстинкт и опыт вынудят ее воспользоваться чувством, которое не приспособлено к решению этой задачи. Точно также способ, которым мы воспринимаем мир (те чувства, посредством которых это восприятие осуществляется), не является сам по себе неполноценным, скорее он просто неуместен, т.к. чувства, которые мы задействуем не те, что нужно.
Такова ситуация ученика и первое, что надлежит сделать учителю – это изменить ее. Приняв новичка в учение, он должен оценить его и выяснить чему ученик сможет научиться и каким образом. Затем учитель, используя любые средства, которые считает пригодными, должен создать в обучающемся такие ментальные состояния, которые сами по себе заставят ученика развиваться. Наставления здесь не очень-то помогут, процесс обучения всегда исходит изнутри, и условия для этого устанавливаются руководителем. По этой причине его поведение будет временами казаться эксцентричным, странным, непредсказуемым или бессмысленным. Он может вести себя легкомысленно, властно, безучастно, маниакально или как тиран, может наорать как будто бы в припадке ярости, сидеть в неодобрительном молчании или взвалить на ученика работу, которая будет казаться совершенно бесцельной. Любой посторонний человек мог бы из этого заключить, что такое поведение характеризует сумасшедшего, но и сам ученик лишь по прошествии долгого времени будет в состоянии осознать, каковы на самом деле были намерения его учителя.
И все же, если он будет следовать указаниям учителя, ловить его намеки, реагировать на стимулы, которыми тот его обеспечивает, пусть даже все это будет казаться ему довольно странным и уводящим в совершенно неожиданном направлении, то он наверняка начнет прорываться сквозь ментальные барьеры, преодолевая жесткие схемы, блоки и искажения, которые прежде стояли на его пути и препятствовали прогрессу. Учитель, между тем, будет внимательно отслеживать продвижение своего подопечного, принимая все необходимые меры, чтобы тот не вышел за пределы своих возможностей.
«Знай свои собственные способности.
Не упоминай тот сад единства,
Не достаточно ли тебе того, что ты стал осознавать его колючие кустарники»
Такие слова вкладывает Руми в уста Шамсуддина Табризского, что же касается способностей ученика в этой области, для которой не существует никаких карт, то только учитель может быть судьей в данном вопросе. Он понимает уникальность каждого ученика и знает цель наверняка, ему нет необходимости опираться на какие-либо догматы. На самом деле неортодоксальность суфийских учителей выражает не привязанность самого суфизма к каким-либо догмам. Так как суфизм – это направление, а не догма, он не поддается никаким определениям, точно так же, как те, кто ему обучает и их методы. Суфизм реализовывается через жизнь, бытие посредством действия и это же самое относится к учителям. Упражнения, выполняемые в унисон ( по принципу единообразия), что характеризует большинство мистических групп, для подлинного суфия составляет только фальшивую практику.
Многое, что будет с ним происходить на первых стадиях, ученик часто будет воспринимать как некую для себя угрозу, даже нечто разрушительное. У Руми мы находим такие слова Шамсуддина: «Пока ты не будешь разрушен, как смогу я тебя собрать по-другому?» Разрушения устоявшихся моделей мышления не могут переживаться незрелым человеком иначе, как процесс саморазрушения. Это может быть довольно болезненным ощущением и для того, чтобы вынести такое страдание, необходимо развить в себе совершенную веру в учителя. Только это поможет ему выстоять в отчаянной борьбе, в которую он вступил. Поначалу, скорее всего, он будет видеть только мрак и переживать смятение, все устоявшееся будет низвергнуто, все ориентиры, Север и Юг, уничтожены. И только по мере продвижения вперед, благодаря развившимся новым восприятиям, его пониманию начнет открываться другая логика, по-другому устроенный космос. Как только он получит проблеск этого нового видения, все его усилия ретроспективно обретут смысл: он увидит, что все это время неуклонно двигался по пути. Отсутствие решимости или собственная непригодность для пути побуждают людей на этом этапе критиковать учение или вовсе от него отказаться, и вызывают возражения со стороны внешних наблюдателей. Частично, в силу того, что отношение учителя к предмету преподавания столь динамично, и частично, в силу того, что постигаемое учеником покрыто этическим слоем, имеющим огромную ценность, обучение не должно протекать в вакууме. Ни учителю, ни его ученику при нормальном ходе событий нет необходимости удаляться от мира для аскетических подвигов. Активно вовлекаясь в выполнение своих мирских, повседневных задач, они неотступно следуют своему самому сокровенному желанию. И одна из причин, почему это так важно, состоит в том, что моральному преображению через которое должен пройти ученик, никак не способствуют власяница, самобичевание и сокрушение о прошлых грехах. В этом вопросе суфизм тоже занимает очень бодрящую и недвусмысленную позицию: только изменив свое поведение, стремясь совершать добрые дела, ученик меняет этический характер своего существа. Такой подход предотвращает искажения (доведенные порой до изыска), которые, как мы порой ощущаем, выхолащивают деятельность монастырей, ашрамов или отшельнических скитов. Именно в мире, а не в уходе от него, ученик обеспечивает крепкую основу для своего духовного развития – оно в этом случае осуществляется в достаточно жестком режиме и пускает глубокие корни.
