ПЕРЕД КАЗНЬЮ

Песню твою,
кукушка, дослушаю
после смерти…

(Неизвестный автор)

Изящное хокку. Хочется отдать должное трем строчкам именно как произведению. Не затрагивать сложные вопросы искренности творчества и восприятия: так ли оно и было, и строки родились у автора за минуту до казни, когда куковала кукушка… или автор создал в воображении этот эпизод, а, стало быть, доли искренности сочувствия и ремесленного профессионализма могут быть разными… но искренность не измеряется в баллах: либо искренен по-настоящему, либо все от лукавого … Не искренен и я: прочитав хокку, как бы сопереживаю … Упаси, Боже от такой ситуации… «если только можно, Авве Отче, чащу эту мимо пронеси….»  Но на самом деле: некий цинизм по отношению к чувствам и к чувственности давно прирос привычным панцирем, сентиментальность захоронена «во глубине душевных руд» и, не имея силы проявить прилюдно эмоциональную слабость, хочу поделиться приятными впечатлениями от изящества этого хокку и еще более - от своего понимания этого изящества, рассматривая это произведение как поэтическую конструкцию.

Простая зарисовка… Я не знаю, есть ли в Японии такая традиция, такая примета: услышав кукование кукушки, загадывать: «Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось?» А, может быть, и не в Японии дело. Тот человек перед казнью, он мог быть и не японцем. Это - славный славянский парень, или индеец, или гладиатор на древнеримской арене, который не заслужил пощады, и зрители показывают его врагу палец вниз. Впрочем, вблизи арены кукушки быть не могло – улетела бы от рева зрителей. Есть поговорка: «Смерть на миру красна». Но если выбирать место, то, наверное, лучше умирать там, откуда не улетела кукушка.

…И получается жизнь настолько коротка, и настолько это очевидно, что даже не нужно загадывать – сколько ее осталось. Ее осталось меньше, чем кукует кукушка. И нет никакой границы. Такой границы, которая символически означала бы этот конец: например, докукует кукушка и вот тогда… Или еще что-то там… Не знаю, что должно произойти знаменательное, чтобы стать границей, знаком, возвеличивающим момент смерти. … Когда что-то ожидаешь, что-то такое значимое для тебя, и кажется, что произойти должно быть что-то, какое-нибудь событие должно быть предвестием этого значимого… А что более значимое, чем конец жизни? Любое событие в жизни, по сравнению с ее концом, не настолько значимое. Что в жизни значимее, чем ее конец, разве только начало? А вот все, что на этом отрезке - оно менее значимо. И, казалось бы, раз конец, то должен быть какой-то рубеж, какая-то граница, какое-то всеми заметное событие. Но оказывается – ничего не происходит такого, что было бы заметно хотя бы кому-то. Ну пусть той же  кукушке. Никому не заметна чужая смерть. Ну, в смысле, заметна… то есть, допустим, те же зрители гладиаторского боя, которые кричат «добей, добей!», они понимают, что для поверженного это конец, но для них – это ничего, это просто эпизод зрелища. И для свидетелей казни – это тоже эпизод. А для кукушки – вообще ничего, это даже не эпизод ее песни… И не важно произойдет этот момент смерти во время ку-ку или в паузе между «ку-ку» и «ку-ку»: и следующее «ку-ку» и предыдущее - ничем не будет отличаться одно от другого. И паузы не будут отличаться. Они не станут от этого длиннее или короче. «Ку-ку»не будет выразительнее в этот момент и после этого, или трагичнее. Это нам кажется, что природа реагирует на наши ощущения…  Как любят молодые поэтессы писать, дескать, капли дождя вторят моей печали…

Можно представить, что кукушка вторит… Она кукует грустно, наверное… Есть славянская поговорка: «Кукушка кукует – по деткам своим горюет…» Не сказано в хокку, горюет ли мама о том, человеке, которого сейчас будут казнить… и вспоминает ли он сейчас о матери… Наверное, нет, если он обращается к кукушке. Вообще, это неожиданно, что перед казнью он обращается к кукушке. Он не обращается к людям, которые его сейчас казнят: ни с просьбой, ни с жалобой, ни со злостью. Он не может видеть их или не хочет на них смотреть. Он не ненавидит их и не жаждет им отомстить. Он обращается к такому мгновению, которое – вечно. Кукование кукушки – это «ку-ку», «ку-ку»… очень короткое, емкое и вечное, как все вечно в природе.  Как полет бабочки, которая живет три дня и вечно, потому, что будут другие бабочки.

И вот стоит он без злобы, без обиды, без страха. Без страха же? Этот человек, действительно, не боится в свой последний момент. Может, он боялся, ночью, когда ждал своей казни. Наверное, боялся. Он не мог не бояться. А сейчас перестал бояться, когда это стало неизбежно. Слушает песню кукушки. Ему сейчас умереть, а он слушает песню. Причем, кукование кукушки назвать песней может светлый человек, человек - по-настоящему воспринимающий… Он же искренне это говорит. Он кукование действительно воспринимает как песню кукушки.  И жизнь сейчас, в это мгновение, он воспринимает как никогда полноценно.

Часы делают именно с кукушкой, а не с петухом, например, чтобы будить по утрам, и не с соловьем, чтобы тешить слух вечерами. В часах именно кукушка – чтобы напоминать об уходящем времени. Я не люблю часы с кукушкой – кукование мешает спать. Живу там, откуда разлетелись все кукушки. И не задумывался бы о них, если бы неизвестный автор не намекнул: «Вспомни о кукушке до своей смерти».